Атрофия

Глава 1. 200

Единственный момент, когда я жива — когда могу умереть. Цифры на приборной панели застыли на отметке 214. Я ловлю это значение краем глаза, на долю секунды, и снова смотрю вперёд — туда, где ксеноновый луч фары режет ночь надвое, вспарывает её, как скальпель вспарывает плоть, обнажая то, что скрыто под тонким слоем темноты.

Жёлтая разметка на такой скорости теряет дискретность, она плавится, искажается, превращается в одну сплошную фосфоресцирующую струю, уходящую под колёса, утекающую назад, в прошлое, которое я не собираюсь догонять. Ветер бьёт в шлем с такой силой, что шею начинает жечь от сопротивления, будто кто-то методично, миллиметр за миллиметром, вдавливает раскалённую проволоку под кожу у самого затылка. Он ревёт, он пытается вдавить пластик визора в кости моего лица, продавить его внутрь черепа, добраться до того, что там спрятано за семью замками.

Где-то на дне желудка просыпается липкий, тягучий инстинкт: просто зажмуриться. Отпустить руки. Поддаться этой ревущей стихии, позволить ей наконец забрать то немногое, что во мне ещё сопротивляется собственному распаду.

Я не закрываю глаза. Я даже не моргаю. Сквозь тонированное стекло мир обретает болезненную, почти хирургическую резкость.

Каждая песчинка на асфальте. Каждый блик от встречной фары, дробящийся в капле пота на визоре. Стив сидит впереди, хищно распластавшись по бензобаку, слившись с машиной в одно рычащее тело.

Его широкая спина в толстой мотоциклетной коже принимает на себя основной удар ветра, служит мне живым, дышащим щитом, о котором он, разумеется, и не подозревает. Куртка на лопатках едва заметно подрагивает, и эта вибрация — мелкая, зудящая, механическая — транслируется в мои ладони, поднимается по запястьям, отдаётся где-то под ключицами. Я держусь за него.

Пальцы до побеления костяшек вдавливаются в жёсткие складки на его талии, впиваются в кожу куртки так, что завтра там останутся синяки — не от страсти, от чистой инженерной необходимости. В этом захвате нет ни капли женской слабости или трепета, которые он, без всякого сомнения, приписывает мне в своей самоуверенной, до отказа набитой собственным величием голове. Это чистая физика.

Расчёт выживания: метр пятьдесят девять роста и лёгкий вес не оставляют шансов на компромисс со стихией. Если я разожму кисти хотя бы на миллиметр, центробежная сила и стена воздуха просто слизнут меня с сиденья, размажут по асфальту, как размазывают дешёвую краску по холсту, и никто даже не заметит момента, когда это случится. Двести четырнадцать километров в час.

Вот он. Тот самый зазор между секундой назад и секундой позже. Узкая, почти невесомая щель во времени, куда можно провалиться целиком и не найти дна.

Место, где в голове наступает абсолютная, стерильная тишина — та тишина, которую я безуспешно пытаюсь купить бессонными ночами, работой, чужими телами. Скорость выжигает мысли дотла, оставляет только пепел и ровный гул в костях. Здесь нет времени рефлексировать над собственной эмоциональной анемией или расковыривать пустоту под рёбрами, как расковыривают старую цыпку в надежде, что под ней окажется живая кожа.

И в этом нет суицидальной романтики, нет желания красиво умереть под чужими взглядами. Это просто факт, зафиксированный годами наблюдений за собственным организмом: мой внутренний вольтметр оживает только там, где цена ошибки — смерть. Ниже этого порога стрелка не двигается вовсе.

Перед съездом на прибрежную полосу Стив выравнивает спину и начинает затяжное торможение. Байк клюёт носом, тормозные колодки вгрызаются в раскалённые диски с тонким, почти музыкальным визгом, и цифры ползут вниз: 190, 160, 140, затем ленивые, будто нехотя, 110. Мир возвращает себе резкость иного рода — медленную, бытовую, ту, в которой снова приходится существовать.

Справа, словно кто-то одним небрежным жестом швырнул горсть битого неона на чёрный бархат, начинает разворачиваться ночной Майами. Россыпь огней, маслянистый блеск воды залива и низкое небо, окрашенное городским смогом в грязный, воспалённый фиолетовый цвет. Час ночи, но жара не отступила — она просто сменила агрегатное состояние, стала гуще, плотнее, осязаемее.

Воздух стал густым, липким, как нагретый гудрон. Он оседает на визоре плёнкой влаги, лезет в лёгкие, воняя солью, перегретым асфальтом и гниющими водорослями — тем особым, тошнотворно-сладким запахом побережья, который я перестала замечать где-то на втором году жизни здесь. Мы вкатываемся на полупустую парковку у набережной.

Стив глушит мотор. Тишина наступает резко, оглушающе, будто кто-то одним движением вырубил рубильник целого мира — слышно только потрескивание остывающего металла да редкий плеск воды о бетон. Он опирает байк на подножку и стягивает шлем размашистым, немного театральным жестом, будто снимает корону.

У него породистый профиль: резкая линия челюсти, прямой нос, глубокая посадка тёмных глаз, чуть прищуренных после долгой скорости. Так выглядят мужчины, привыкшие к тому, что любое помещение, любая улица, любая парковка становится лишь декорацией для их присутствия. Он осведомлён о магнетизме собственной внешности до последнего миллиметра.

Это знание сквозит в каждом жесте, в нарочито небрежном развороте плеч, в том, как он проводит рукой по влажным от пота волосам, точно зная, что этот жест кто-то оценит. — Ну как, нормально?

— он оборачивается, голос с хрипотцой после долгой езды, в нём — ожидание аплодисментов. — Да, вполне, — отвечаю я.

Я расстёгиваю шлем, снимаю его неторопливым, отработанным движением, и влажные от пота волосы падают на плечи тяжёлой, тёплой волной. На моём лице не дрожит ни один мускул. Я знаю это наверняка — я слишком долго тренировала это лицо перед зеркалом, чтобы сомневаться в его надёжности.

Стив улыбается. В его улыбке слишком много собственнического торжества, слишком много удовлетворения человека, который только что закрыл выгодную сделку. Он смотрит на меня так, словно преподнёс мне дорогой подарок, распаковал его своими руками и теперь ждёт, что я ахну от восторга.

Chapitre 1. 200

Le seul moment où je suis vivante, c'est celui où je peux mourir. Les chiffres du compteur se sont figés sur 214. Je les attrape du coin de l'œil, une fraction de seconde, avant de reporter mon regard droit devant, là où le faisceau xénon du phare tranche la nuit en deux, l'ouvre comme un scalpel ouvre la chair, mettant à nu ce que dissimulait la fine pellicule d'obscurité.

À cette vitesse, le marquage jaune perd toute discontinuité, il fond, se déforme, devient un unique filet phosphorescent qui disparaît sous les roues, qui reflue vers le passé — un passé que je n'ai pas l'intention de rattraper. Le vent cogne contre le casque avec une telle force que ma nuque brûle sous la résistance, comme si quelqu'un enfonçait méthodiquement, millimètre par millimètre, un fil de fer brûlant sous ma peau, juste à la base du crâne. Il rugit, il cherche à enfoncer le plastique de la visière dans les os de mon visage, à le faire céder jusqu'à l'intérieur du crâne, pour atteindre ce qui s'y trouve verrouillé sous sept clefs.

Quelque part au fond de l'estomac se réveille un instinct visqueux, tenace : fermer les yeux, tout simplement. Lâcher les mains. Céder à cet élément rugissant, le laisser enfin emporter ce peu qui, en moi, résiste encore à sa propre décomposition.

Je ne ferme pas les yeux. Je ne cille même pas. À travers la visière teintée, le monde acquiert une netteté douloureuse, presque chirurgicale.

Chaque grain de sable sur l'asphalte. Chaque reflet des phares qui nous croisent, brisé dans une goutte de sueur sur la visière. Steve est devant moi, plaqué sur le réservoir avec une avidité de prédateur, fondu avec la machine en un seul corps rugissant.

Son large dos, sanglé dans le cuir épais du blouson, encaisse le plus gros du vent et me sert de bouclier vivant, qui respire — un bouclier dont il ne soupçonne évidemment rien. Le blouson tremble à peine au niveau de ses omoplates, et cette vibration — minuscule, irritante, mécanique — se transmet à mes paumes, remonte le long de mes poignets, résonne quelque part sous mes clavicules. Je m'accroche à lui.

Mes doigts, jusqu'à en blanchir les articulations, s'enfoncent dans les plis raidis de sa taille, mordent le cuir du blouson au point que demain, en dessous, il restera des bleus — non par passion, mais par pure nécessité mécanique. Il n'y a pas une once de faiblesse féminine ou de frisson dans cette prise, quoi qu'il s'imagine, sans le moindre doute, dans sa tête suffisante, bourrée à craquer de sa propre grandeur. C'est de la physique pure.

Un calcul de survie : un mètre cinquante-neuf et un poids plume ne laissent aucune marge de compromis avec les éléments. Si je desserre les poings d'un millimètre, la force centrifuge et le mur d'air me décolleront de la selle, m'étaleront sur l'asphalte comme on étale une peinture bon marché sur une toile, et personne ne remarquera même l'instant où ce sera arrivé. Deux cent quatorze kilomètres à l'heure.

Le voilà. Cet interstice exact entre la seconde d'avant et la seconde d'après. Une fente étroite, presque en apesanteur, dans le temps, où l'on peut basculer tout entier sans jamais en toucher le fond.

Un endroit où s'installe, dans la tête, un silence absolu, stérile — ce même silence que j'essaie en vain d'acheter à coups de nuits blanches, de travail, de corps étrangers. La vitesse calcine les pensées jusqu'à la racine, ne laisse que des cendres et un bourdonnement régulier dans les os. Il n'y a pas de temps ici pour ruminer sa propre anémie affective, ni pour gratter le vide sous les côtes comme on gratte une vieille croûte, dans l'espoir de trouver en dessous une peau vivante.

Et il n'y a là aucun romantisme suicidaire, aucun désir de mourir avec élégance sous le regard des autres. C'est un simple fait, constaté au fil d'années d'observation de mon propre organisme : mon voltmètre intérieur ne s'anime que là où le prix de l'erreur, c'est la mort. En dessous de ce seuil, l'aiguille ne bouge tout simplement pas.

Avant la sortie vers le front de mer, Steve redresse le dos et entame un long freinage. La moto plonge du nez, les plaquettes mordent les disques brûlants dans un grincement fin, presque musical, et les chiffres redescendent : 190, 160, 140, puis, comme à contrecœur, 110. Le monde retrouve une netteté d'un autre genre — lente, domestique, celle dans laquelle il faut de nouveau exister.

Sur la droite, comme si quelqu'un avait jeté d'un geste négligent une poignée de néon brisé sur du velours noir, Miami de nuit commence à se déployer. Une poussière de lumières, l'éclat huileux de l'eau de la baie, et un ciel bas, teinté par le smog urbain d'un violet sale, enflammé. Une heure du matin, mais la chaleur n'a pas cédé de terrain — elle a simplement changé d'état, elle est devenue plus épaisse, plus dense, plus palpable.

L'air est devenu épais, collant, comme du goudron chauffé. Il se dépose sur la visière en un voile d'humidité, s'insinue dans les poumons, empestant le sel, l'asphalte surchauffé et les algues en décomposition — cette odeur particulière, écœurante et douceâtre, du littoral, que j'ai cessé de remarquer quelque part dans ma deuxième année ici.